Наталя попросила у меня меланхоличную сказку, но только чтобы все закончилось хорошо. Наталя, эта сказка заканчивается абрикосовым пирогом - это ведь хорошо, правда?


Конечно, случайно так получилось, что мы одновременно подошли к моей скамейке. Скамеек на аллее целых три или четыре, но я люблю именно эту, вторую от фонтана, скрытую от посторонних глаз густой тенью старого каштана. Сидя на ней удобно читать книги, или рисовать, или просто глазеть по сторонам, между делом отправляя в рот ложку за ложкой рисового пудинга с корицей, который Марта дает мне с собой на обед. Я раскладываю на скамейке рядом с собой карандаши и отмечаю ими интересные места в книге. Он, конечно, понятия не имел о моих привычках, но догадался в чем дело и сразу же повернул назад, галантно уступая мне мою территорию. Именно поэтому я окликнула его в спину: "Эй! Оставайтесь." И сразу об этом пожалела. Все таки, есть рисовый пудинг при посторонних ужасно неловко, особенно если посторонний смущенно мне улыбается и одобрительно кивает головой. - "Ваша сестра делает отличные пудинги," - вдруг сказал посторонний. Рот у меня был набит рисом, поэтому я просто пожала плечами. Значит, это один из тех, кто проводит дни, заглядывая в окно пекарни в надежде увидеть мою сестру. В городе привыкли называть Марту моей сестрой, многие даже утверждали, что мы похожи, хотя я по крайней мере на двадцать фунтов тяжелее тонконогой Марты, волосы у меня черные и лицо у меня - не у нее, усыпано веснушками.

Марте было лет восемь, когда отец привел ее к нам в дом, хотя рядом со мной она казалась пятилетней. Она была на голову ниже меня, маленькой и легконогой, с рыжей шевелюрой и карими глазами. У нас в городе живут в основном хорошие люди - они быстро забыли, что Марта наверняка незаконнорожденый ребенок, иначе зачем отцу скрывать, откуда она и почему оказалась у нас в доме. Марте купили столовый прибор и кровать, которую поставили в мою спальню. Поначалу я просыпалась от мартиного бормотания и всхлипов во сне, а потом привыкла и только сны у меня стали тонкими, как папиросная бумага и в них то и дело проникали беспокойные отрывки мартиных снов. На мои именины решили праздновать и мартин день рождения. Утром мы получали по куску абрикосового или какого-нибудь другого пирога из фруктов, которые успели вырасти в саду и которые мы сами же собирали, карабкаясь по узловатым веткам, и на целый день отправлялись гулять по городу. Мы гуляли от витрины к витрине, взявшись за руки, как настоящие сестры. Марта мысленно примеряла на себя летние платья, только-только появлявшиеся в витринах в предвкушении теплых дней, а я застывала перед антикварными лавками, разглядывая диковинные штуки, которые в них продавались. Больше всего меня привлекали зеркала и клетки - пузатые клетки из тонких гнутых железных прутьев, покрашеные для красоты в белый цвет. В клетках пели заводные птицы.

Повзрослев, Марта осталась такой же хрупкой - она как будто и не росла вовсе, только черты лица утончались и жесты становились более женственными. Она пошла в учебу к местному булочнику. - "Надо же нам что-то есть," - шутила она, намекая на мою беспомощность во всех кухонных делах. Марте доверили пирожные: взбивать яичные белки в белое облако, смешивать нежные кремы, заваривать темный густой ганаш и засахаривать живые цветы. Высшая пекарская наука - месить тесто для хлеба - у нее так и не получилась, ей не хватало какой-то особой силы рук и выпеченые Мартой багеты получались плоскими и вязли на зубах. А я унаследовала ювелирную мастерскую отца, не потому, что он предпочитал родную дочь подкидышу Марте, просто у меня обнаружился талант. В отличии от отца, довольствовавшегося тем, что копировал творения столичных ювелиров, я создавала свои. Я выуживала их из своих детских воспоминаний, из фантазий, своих и мартиных, из странных историй, которые мы рассказывали друг другу перед сном. Я сплавляла желтое золото с красным, вправляла латунные розы в тонкое серебро, вытачивала хрустальных драконов с изумрудными глазами, плела бусы из бирюзы. Я никогда не училась и только из книг знала о флорентийской школе и о сокровищах, хранившихся в дрезденских Зеленых Сводах, однако вскоре парижские модницы начали передавать друг другу мой адрес, написанный ими собственнолично на отличной белой бумаге. Они присылали ко мне нарочных, а то и приезжали сами, чтобы заказать украшения, достойные их длинных шей и идеально ухоженых рук. Сама я свои украшения никогда не носила - у меня были обломаны ногти на руках, а вечно растрепаные волосы я просто заправляла за уши и состригла бы вовсе, если бы мне не запретила Марта. Мы продолжали делить с Мартой мою спальню, даже когда в нашем распоряжении оказался весь дом. Я так привыкла спать под ее всхлипывания и бормотание, что уже не знаю, заснула ли бы я в тишине.

- "Вы - Эрика, дочь ювелира?" - спросил незнакомец. Я рассмеялась, смутив его окончательно. В городе привыкли называть меня дочерью ювелира, хотя я уже давно стала единоличной владелицей лавки и мое имя куда известнее имени моего отца. И тем не менее все, даже случайные приезжие, называют меня дочерью ювелира, как когда мне было восемь лет и я покупала в табачной лавке полосатые леденцы в долг. Отсмеявшись, я кивнула и достала из своей холщовой сумки шоколадный эклер, заботливо уложеный Мартой в картонную коробочку. - "Хотите?" - спросила я незнакомца. - "Моя сестра делает отличные пирожные." Он смущенно покачал головой, отказываясь, но я все равно разломила эклер на две половины и протянула большую ему. Незнакомец благодарно мне улыбнулся. - "Я хотел бы сделать вам заказ," - неуверенно начал он. Я кивнула, ожидая продолжения. Мартин шоколадный эклер вовсе не надо кусать - достаточно положить его на язык и подождать, когда облако заварного крема, заключенного в хрустящую оболочку, само собой расстает и потечет в горло молочной рекой. - "Я хотел бы заказать вам колье," - продолжал незнакомец. - "Драгоценное колье," - поспешил он добавить, как будто я делала другие. - "С каким камнем?" - поинтересовалась я. Незнакомец замялся. - "С опалами?" - ответил он неуверенно. - "Или с гранатом." И добавил, - "У нее темные глаза." Хотя я и так все поняла.

Каждый раз, когда ко мне в лавку приходят мужчины и просят изготовить колье, я гадаю, которое из них окажется на шее у моей Марты. Мужчины мало что понимают в украшениях. Они требуют, чтобы их подарки натирали шеи и оттягивали уши возлюбленых - женщины любят, когда у них кружится голова. Однажды я сделала венок, такой легкий, что цветы на нем казались живыми и трепетали от порывов ветра. Ко мне приходят самоуверенные ловеласы, отчаявшиеся любовники и охладевшие мужья, выдающие подарки за любовь. Бывает, что отвергнутые кавалеры врываются в лавку с ругательствами и требуют вернуть им заплаченные деньги. Я невозмутимо забираю у них украшения и отсылаю на площадь Вандом, где их продают втридорога. У меня есть свои связи. - "Эмаль," - сказала я симпатичному незнакомцу, хотя взяла за правило не давать советов заказчикам. - "Что?" - встрепенулся тот. - "Я сделаю вам подвеску из серебра и эмали. Доверьтесь мне." В ответ он схватил мою руку и приложил ее к губам.

Марта утверждала, что в доме всегда должен быть мускатный орех, масло и белая мука. Мол, у кого дома есть эти продукты, тот не умрет от голода. Марта безропотно терла твердый мускатный орех на старой железной терке, мыла посуду, готовила еду и возилась с половыми тряпками, чтобы поберечь мои некрасивые, исцарапаные металлами и покрытые едва заживающими ожогами руки. И все равно Марта оставалась похожей на утренний, едва распустившийся, цветок мака. Мы были так непохожи внешне, что когда мы стояли, взявшись за руки, напротив маминого трюмо, в зеркале отражалась только одна из нас. Марта любила расчесывать мои спутанные волосы и наносить мне на лицо особые кремы, по ее словам предотвращающие старение. Непонятно, где она всему этому научилась, дни напролет взбивая сливочный крем и посыпая торты шоколадной стружкой. Булочнику пришлось завесить окна своей пекарни плотными занавесками, чтобы на улице не собиралась толпа, глазеющая на то, как Марта размешивает по часовой стрелке медленно поднимающиеся сливки. Я до сих пор не знаю, что сводило мужчин с ума: мартины торты или медленные, точные движения ее красивых рук. Булочник бессовестно пользовался мартиной красотой - некоторым особенно щедрым покупателям он позволял зайти в святое святых пекарни и вблизи понаблюдать за Мартой, под тем предлогом, что они постигают секреты производства. Они напрасно теряли время - молодые любовники рано или поздно отправлялись искать себе легкую замену, престарелые сладострастцы возвращались в семью, а Марта продолжала делить со мной скромную детскую спальню, путая мои сны со своими странными снами.

Я сама не знаю, почему согласилась помогать случайному незнакомцу. Может быть, он напомнил мне кого-то из мартиных ночных разговоров. Перед сном мы с Мартой рассказывали друг другу истории, шепотом, даже когда выросли и в доме не осталось никого, кто мог бы нас подслушать. Марта рассказывала мне о своем детстве, том, что было до меня и нашего дома, о странных землях за морем, об огромных золотистых ящерицах, о деревьях, которые по ночам стучали в окна и просили людей пустить их переночевать под крышей. Вскоре она и сама забыла, что в этих рассказах правда, а что выдумка. Ящерицы оказались говорящими, деревья по желанию меняли цвет листвы, а у девочек к совершеннолетию отрастали крылья как у бабочек. Отец смеялся, когда я пересказывала ему мартины истории: Марта родилась в соседнем городе, в часе езды, у нее никогда не было ни серебряной лошади, ни вечноцветущего дерева, не говоря уж о саде, где его можно было бы посадить. Стоило ему заговорить так, как я закрывала уши руками и убегала, а вечером, устроившись в коконе из одеяла, жадно просила Марту рассказать о ее настоящем доме.

Никто никогда не учил меня делать украшения из эмали. В награду за срочный заказ свадебной тиары и особенно за мое молчание относительно причины столь поспешной для высшего света свадьбы, я потребовала привезти из Парижа толстые фолианты, в которых лиможские мастера шаг за шагом описывали свою работу. Каждый стоил целое состояние. Я сказалась больной, закрыла лавку и заперлась в мастерской. Я смешивала, обжигала, соскабливала, отмечала разноцветными карандашами на страницах дорогих книг, что из этого получалось, а потом обжигала и соскабливала снова. Неудачные на мой взгляд изделия я раздавала уличным детям как игрушки, хотя некоторые из них можно было бы выгодно продать. Я не успокоилась, пока в руках у меня не оказалась идеальное украшение - слеза из белой полупрозрачной эмали на тончайшем серебре, внутри которой переплетались черные и синие линии жизни, ума и сердца. Тогда я отложила книги в сторону и принялась за подвеску для Марты.

Иногда я думала о своем заказчике. Дело в его дыхании, думала я, пахнущем корицей, лимонной травой и бергамотом, или в его нездешнем акценте. Говори он с франтоватым парижским акцентом, я продала бы ему бриллиантовое колье, предназначеное для площади Вандом. Выходя вечером из лавки, я находила его сидящим под закрытой дверью с букетом редких в наших краях орхидей. Предназначеным мне букетом. Он никогда не интересовался, как идет работа, просто целовал мне руку и преподносил очередной подарок, словно платил авансом. Вскоре я перестала подавать ему руку. По вечерам Марта делала теплые ванны с лечебными травами и намазывала мои красные ладони и обожженные пальцы целебными мазями, не задавая вопросов. Она относила орхидеи на кухню и расставляла их в высокие стеклянные вазы, а когда закончились вазы, то в кувшины для вина, в кофейники и даже в пивные бокалы. Целых три месяца моя лавка оставалась закртытой для посторонних. По городу начали ходить самые разные слухи: одни говорили, что я готовлю заказ для испанской королевской семьи, другие утверждали, что я отрезала себе палец или ослепла или жду ребенка от торгового представителя, случайно оказавшегося в наших местах. Меня же занимали совсем другие вопросы. Как сделать так, чтобы дерево, нарисованое тонким слоем черной эмали по белой, гнулось от ветра? Как добиться того, чтобы в лунном свете его листва была серебрянной, а на солнце - изумрудной? Где найти инструмент, способный нанести золото так тонко, невидимыми лучами, чтобы от подвески исходило тепло?

Накануне дня рождения Марты - нашего общего дня рождения я вышла из мастерской почти на рассвете. Глаза у меня были красными и слезились от долгой работы, спину ломило, но в руках у меня была маленькая ювелирная коробка, обтянутая белым шелком. Он спал прямо на ступеньках моей лавки, прислонившись головой к дрерному косяку, букет редких орхидей лежал у него на коленях. Я растолкала его и протянула коробку - в ней лежал кулон белой эмали на серебре. На кулоне было нарисовано дерево, высокое, раскидистое дерево с серебряной листвой, по стволу которого бегали золотые ящерицы. Он долго рассматривал его, не отпуская моей руки, потом молча потянулся за кошельком, но я остановила его. - "Не надо," - сказала я. - "Купите на эти деньги два билета и отвезите Марту за море, к вечноцветущим деревьям." Он кивнул, обещая, и хотел еще что-то сказать, но я уже не слушала. Я повернулась, не попрощавшись, и побежала домой, где Марта ждала меня с абрикосовым пирогом.
Вера Ковалева, enchantee_x , Йер 17-22 мая 2011